Мужчины без работы

Книга книг

Американский политический экономист Николас Эберштадт в 2016 году издал книгу под названием Мужчины без работы (Men without work), которую переиздал в 2022 году, чтобы учесть влияние пандемии на тот феномен, который он исследует.

Я принялся за эту книгу с любопытством, потому что я и сам замечаю, как мужчины — мужчины в особенности — страдают без точки приложения своих сил. Лично я знаком только с одним мужчиной совсем без работы, но зато видел много таких, которые не уважают свое занятие и потерялись в болоте бессмысленного, незаметного, ненужного, ничего не меняющего труда. Так совпало, что совсем недавно я посмотрел несколько видео, в которых мужчины рассказывали о своем уходе из профессии — американский учитель и американский нейрохирург, оба моложе сорока, по разным причинам они приняли одинаковое решение и пополнили ту группу, существование которой так пугает Николаса Эберштадта: трудоспособных мужчин вне рынка труда, без работы и не в поисках ее.

Мне интересны истории тех, кто не принимает правил игры или не может вписаться в привычные рамки традиционной концепции успеха. Интересны и те, кто все еще отчаянно пытается это сделать, и те, кто сознательно или полусознательно отказывается от попыток. Дезертиры всегда могут рассказать больше, чем герои сражений. Депрессия кажется мне расстройством аппарата розовых очков, неожиданным и невольным шоком ясного и трезвого взгляда на мир и себя, поэтому я жадно глотаю любые материалы, которые проливают капельки света на страдания такого рода. Меня притягивают сегодняшние лишние люди, сегодняшние униженные и оскорбленные, те, кто не находит себе места в мире, и более или менее ясно ощущают это. Я не согласен с деталями нашего мироустройства, не разделяю ценностей, которые широко распространены и считаются естественной нормой, а значит, именно те, кого забраковала система, с которой я не согласен, мне особенно близки и интересны. В книге господина Эберштадта я надеялся найти что-то об опыте «мужчин без работы», надеялся получше понять их, заглянуть в их жизни и души, надеялся услышать о причинах и обстоятельствах «исхода» из рынка труда, который не может быть легким, а значит, может быть важным и значимым. Именно с такими мыслями я брался за книгу, но было и еще кое-что.

Поглядев на обложку и прочтя несколько строк, я насторожился и записал себе отдельно предостережение. Эта книга, записал я, может оказаться привычной уже попыткой подменить системные проблемы личной ответственностью и плачем элит о том, что эксплуатировать трудящихся становится все сложнее и сложнее.

К сожалению, я не ошибся. Я не нашел в книге ни капли человеческого, зато тезис про «обленившихся охотниках за пособиями» упрямо всплывает на каждой странице. Это ключевая мысль книги выражена вполне ясно уже в предисловии к первому изданию 2016 года.

<…> растущее отчуждение столь многих взрослых американских мужчин от реальности и рутины регулярного оплачиваемого труда представляет угрозу для будущего процветания нашей страны. Оно может только снизить уровень жизни, увеличить экономическое неравенство и замедлить экономический рост. И проблемы, вызванные этим бегством мужчин с работы, ни в коем случае не являются исключительно экономическими. Это также социальный кризис — и, как я утверждаю, моральный кризис. Растущая неспособность взрослых мужчин выполнять функции кормильцев не может не подрывать американскую семью. Она превращает тех, кого природа создавала быть сильными, в иждивенцев — своих жен или девушек, своих стареющих родителей или государственного социального обеспечения. Среди тех, кто должен быть наиболее способен нести бремя гражданских обязанностей, она вместо этого поощряет лень, праздность и пороки, возможно, более коварные. Признаем мы это или нет, эта черта американского состояния — новая норма «мужчин без работы» — враждебна американской традиции самостоятельности; это подрывает наш национальный дух и, возможно, даже нашу цивилизацию.

(But the progressive detachment of so many adult American men from the reality and routines of regular paid labor poses a threat to our nation’s future prosperity. It can only result in lower living standards, greater economic disparities, and slower economic growth than we might otherwise expect. And the troubles posed by this male flight from work are by no means solely economic. It is also a social crisis — and, I shall argue, a moral crisis. The growing incapability of grown men to function as breadwinners cannot help but undermine the American family. It casts those who nature designed to be strong into the role of dependents — on their wives or girlfriends, on their aging parents, or on government welfare. Among those who should be most capable of shouldering the burdens of civic responsibilities, it instead encourages sloth, idleness, and vices perhaps more insidious. Whether we choose to recognize it or not, this feature of the American condition — the new “men without work” normal — is inimical to the American tradition of self-reliance; it is subversive of our national ethos and arguably even of our civilization.)

Цитаты из книги я буду приводить в моем переводе, но вместе с оригиналом, чтобы желающие могли убедиться, что я ничего не искажаю.

Экономика без позвоночника

Тут самое время поглядеть на содержимое книги, потому что, чем больше я читал, тем больше осознавал, что ее дух вполне ясно отражает сегодняшние настроения в верхних эшелонах власти, особенно ярко проявившиеся в избрании Трампа и его кадровых решениях для будущего кабинета в качестве избранного президента США.

Господин Эберштадт утверждает, опираясь на статистику, что в послевоенной Америке неуклонно и с ускорением растет число мужчин, которые отказываются работать. Речь идет не о безработице, которая напротив, уменьшается, а именно о нежелании работать и бороться за рабочие места у довольно многочисленной группы мужчин трудоспособного возраста, в расцвете сил (от 25 до 54 лет), которые всегда составляли «хребет» экономики. Таких «неактивных» мужчин господин Эберштадт насчитал в 2015 году около 7 миллионов. Однако, эта цифра не точна. Логика подсчетов господина Эберштадта такова, что в эту группу попадают и студенты, и нетрудоспособные мужчины, и те, кого сам рынок счел непригодным или нежелательным элементом — сам Эберштадт цитирует гигантские цифры бывших осужденных (19.5 миллионов на 2010 год), которым традиционно крайне сложно устроиться на работу. Дальше он обсуждает и другие категории, испытывающие дискриминацию при трудоустройстве: чернокожие американцы, люди с низким уровнем образования, в том числе страдающие дислексией и дефицитом внимания. К тому же, он сам признает, что невозможно подсчитать, какое количество «мужчин без работы» на самом деле заняты в «серой» экономике. Поэтому фактическое число тех, кто «по собственной воле решил не работать», остается невыясненным. Но очень большим.

Господин Эберштадт рассматривает историю этого явления, вероятно, справедливо ведя отсчет от Второй мировой войны, когда большое количество женщин по понятным причинам заменили мужчин на рабочих местах. Кстати сказать, Эберштадта нельзя назвать женоненавистником, но он явно убежден, что основное бремя социального строительства и экономической активности несли, несут и должны нести только мужчины. Со времен Второй мировой сперва небольшое количество мужчин и по более-менее уважительным причинам вышли из состава рабочей силы, но потом их количество постоянно росло. Основной причиной взрывного роста тунеядства Эберштадт считает социальную поддержку, которая якобы создает приемлемые условия для существования и не гонит мужчин на работу. Разумеется, такое положение вещей Эберштадт считает губительным для экономики, не называя, правда, какой-то внятной статистики, но только прибегая к сравнениям, аналогиям и мысленным экспериментам в духе «а вот если бы тренды занятости времен 2000-х продолжились, у нас бы сейчас было на столько-то больше активных мужчин на работе».

Подтверждающийся статистикой социально-экономический состав этой группы «убегающих от работы мужчин» вполне очевиден и вряд ли кого-то удивит: вероятность оказаться в ней повышают низкий уровень образования, отсутствие семьи и детей, черный цвет кожи. Я бы добавил сюда уже упомянутую самим автором судимость, разные виды зависимостей, психические расстройства, расстройства регуляции настроения, расстройства аутистического спектра, и прочие преграды для трудоустройства. Но сам Эберштадт ограничился кратким списком.

Эберштадт приводит еще одну никого не удивляющую статистику по уровню доходов и уровню жизни «мужчин без работы», из которой ясно, что имеют они меньше работающих, живут хуже, но с голоду не умирают. Что, впрочем, очевидно, иначе попросту не было бы этой прекрасной книги с красочными графиками. Родственники и государственные программы поддерживают этих мужчин на плаву, хотя жизнь у них не сахар. По дороге, Эберштадт не упускает возможности напророчить незавидное будущее детям «мужчин без работы», хотя и признает, что процент семейных среди них невелик.

Под конец господин Эберштадт скромно и нехотя предлагает варианты решения проблемы, которые к этому моменту тоже никого не удивят. Он предлагает стимулировать бизнес, чтобы тот активнее создавал рабочие места, предлагает урезать программы господдержки, чтобы стимулировать бездельников подняться с дивана, и предлагает (тоже нехотя) активнее принимать в общество граждан с судимостями.

Ни на одной странице книги я не нашел даже попытки поглядеть поближе на объект исследования, познакомиться с психологическим портретом «мужчины без работы» вне статистических метрик, а лицом к лицу, хотя бы в теории. Нигде господин Эберштадт не делает попытку не только понять таких мужчин, но даже допустить, что у них могут быть объективные причины действовать подобным образом. Вся книга сквозит отвратительной брезгливостью, как если бы энтомолог ненавидел жуков и старался бы всеми силами избежать всяческих контактов и даже упоминаний подробностей жизни насекомых, которые составляют суть его профессии.

«Тихая катастрофа», которой упрямо пугает нас господин Эберштадт, но которая вряд ли имеет ту форму и те масштабы, на которых он настаивает, волнует не его одного, иначе эта книга не увидела бы свет и не стала бы переиздаваться. Сантимент ускользающего прямого контроля за рабочей силой ясно слышится как в этой работе, так и в словах и делах крупного капитала и его представителей. Одним из способов увеличить такой контроль стало расширение экономики неполной занятости по лекалам Убер и Яндекс.Еды, когда трудовые отношения вытесняются отношениями мнимого одностороннего партнерства.

Бунтующее стадо

Господин Эберштадт хочет усидеть на двух стульях и старается представить эти притянутые за уши данные и выводы как результат объективного исследования, хотя его собственная позиция ясна с самого начала. Смотреть на эти ужимки противно, но все-таки важно. Грядущие цитаты вполне отражают направление мысли крупного капитала и его миньонов в лице государства, «мыслителей», «экономистов», «исследователей», чьи работы призваны доходчиво объяснять народу, почему проводима политика важна, нужна и правильна даже тогда, когда выбивает табуретку из под ног у самого народа.

Вот господин Эберштадт сокрушается по поводу того, как плохо реагирует народ на очевидные сигналы рынка.

Огромное количество неработающих мужчин трудоспособного возраста (и других), по-видимому, не заманить обратно в ряды рабочей силы, независимо от того, насколько напряженной будет ситуация на рынке труда и насколько большой переговорной силой обладают работники во время так называемой «Великой отставки».

(A vast pool of un-working prime-age men (and others) apparently cannot be lured back into the workforce, no matter how tight the labor market and no matter how much bargaining power workers possess during the so-called “Great Resignation.”)

Действительно, ведь раньше все работало как часы — работники много требуют и не хотят выкладываться за гроши? Нужен кризис или война, ударим безработицей по тунеядству и разгильдяйству! Пусть посмотрят в глаза своим голодным детям недельку, и вот они уже выстраиваются в очереди у доков и воюют за шанс разгрузить вагон-другой. Красота! А теперь что устроили? Господдерджка, финансовая грамотность, женщины еще эти, б***ь, на работу полезли… И кризис уже не гонит лентяев на биржу труда! Позорище! Нужно сделать Америку великой опять. Для нас, для капитала.

В любом случае, миллионы открытых вакансий не требуют особенного образования. Крупные отрасли экономики — розничная торговля, досуг, гостиничный бизнес, строительство и транспорт — открыты для соискателей без особых навыков, кроме «навыков» регулярно и вовремя приходить на работу, не употреблять наркотики.

(In any case, millions of open positions do not require daunting educational credentials. Major sectors of the economy — retail, leisure, hospitality, construction, and transport — are open to applicants without extensive skills, apart from the “skills” of showing up to work, regularly and on time, drug free.)

Раньше негры ботинки нам чистили да посмеивались только, песенки свои пели и улыбались во весь рот. А теперь люди отказываются заказы сортировать в подгузниках на складах Амазон, не хотят таскать чемоданы и дверь открывать перед важными господами, которые будет на них плевать и их домогаться, не хотят крыши крыть без страховочного оборудования и в какой-то там ураган отказываются в башенный кран забираться. Ну оборзели же, ну! Одно слово: за-жра-лись.

Пренебрежительные кавычки во втором упоминании «навыков» с головой выдают того, кто сверху вниз смотрит на своих менее удачливых сограждан, которым не повезло родиться в благополучной семье. Эти господа не сталкивались с беспризорностью, с недоеданием, с детской преступностью, с травлей и нищетой. Префронтальная кора головного мозга отвечает в том числе за контроль поведения, за умение планировать и отказываться от быстрого вознаграждения в пользу отложенного, но более крупного. Никто из нас не выбирает условий, в которых наша префронтальная кора будет формироваться — мы не выбираем родителей, не можем влиять на мамино поведение во время беременности, не можем оградить нашу маму от папиной агрессии, например, или от волнений по поводу пищи и крыши над головой, не можем усилием воли получить больше калорий или больше родительского внимания, а условия первых лет жизни ребенка вместе с условиями развития плода в материнской утробе закладывают траектории будущего успеха и неуспеха, перебороть которые также сложно, как молитвой переменить цвет глаз.

Разумеется, те, кто пишет такие исследования пользуются стремительно устаревающим аппаратом «свободы воли» и поэтому убеждены, что люди в любых условиях способны выбирать и принимать независимые решения, а те, кто не могут, не заслуживают нашего внимания и, может быть, и права называться человеком. Эта ошибка раз за разом приводит только к ухудшению ситуации, потому что забирая господдержку у тех, кто сегодня нуждается в ней, ухудшая условия для сегодняшних отцов и матерей, мы обрекаем будущие поколения на те же страдания, мы попросту не даем им шанса выбраться из порочного круга. Делая акцент на мифической «свободе воли», а не на условиях среды, мы пытаемся управлять поведением участников рынка, хотя они сами не могут им управлять. Мы обвиняем пилотов разбившихся самолетов в профнепригодности и лени, не обращая внимания на то, что штурвал картонный, а панель управления нарисована на стенах кабины.

Чем больше мы озабочены тем, чтобы «вынудить, наконец, тунеядцев работать», тем больше детей без будущего появляется на свет, тем дальше мы отодвигаем тот день, когда никого не придется заставлять, потому что у всех будет достаточно ресурсов и возможностей, чтобы плодотворно и с радостью трудиться. Но Эберштадт и Ко упрямо настаивают:

Хуже того, с 2000 по 2022 год проявилась положительная корреляция: чем больше число незанятых рабочих мест, тем больше размер пула NILF (not in a labor force, «не на рынке труда») мужчин в расцвете сил. С начала 2018 года и до пандемии 2020 года в Америке было больше незанятых рабочих мест, чем мужчин в расцвете сил NILF, которые могли бы их заполнить. То же самое касается растущего избытка вакансий по сравнению с общими показателями безработицы по стране.

(Even worse, a slightly positive relationship emerged from 2000 to 2022: the larger the number of unfilled jobs, the larger the size of the NILF pool for prime-age men. From early 2018 until the 2020 pandemic, America had more jobs unfilled than prime male NILFs to fill them. The same was true for the growing surfeit of job openings over national unemployment totals.)

Драные коммунисты превратили нормальную страну в рай для лентяев и дармоедов. Экономическая защищенность, право выбора работодателя… Тьфу! Лопату дали и копай! И радуйся, что у тебя с черенком — вон Джиму без черенка дали и в конце дня он вместо 50 центов получил кровавые мозоли, потому что дурак и не внес рационализаторское предложение, что лопата должна быть с черенком. Всякий с головой на плечах, а не с тыквой, разбогатеет. Ведь все условия есть, а они нос воротят.

Не в коня корм

Основным камнем преткновения, конечно, являются выплаты от государства. Мошенничество с социальными пособиями стало еще с 1960-х годов притчей во языцех и полем для политических спекуляций, несмотря на то, что его размеры явно преувеличены. Мошенничество такого рода встречается редко, большая часть его совершается лицами, не являющимися получателями пособий; часть из них украдена у них или получена после их смерти другими лицами, не имеющими на это права.

Например, в 2016 году Управление расследований Администрации социального обеспечения получило 143 385 заявлений и открыло 8 048 уголовных дел. По этим делам около 1 162 человек были осуждены за преступления. Взыскания составили 52,6 млн долларов, штрафы — 4,5 млн долларов, урегулирования/судебные решения — 1,7 млн ​​долларов и реституция — 70 млн долларов. Предполагаемая экономия составила 355,7 млн ​​долларов.

Не бог весть какие суммы, но тот же Рейган, оседлавший эту лошадку, в 1976 году говорил о «королеве пособий»:

У нее 80 имен, 30 адресов, 12 карточек социального обеспечения, и она получает пособия ветеранов на четырех несуществующих умерших мужей. И она получает социальное обеспечение на свои карточки. У нее есть Medicaid, она получает талоны на еду и она получает пособие под каждым из своих имен. Только ее необлагаемый налогом денежный доход составляет более 150 000 долларов.

(She has 80 names, 30 addresses, 12 Social Security cards and is collecting veterans’ benefits on four non-existing deceased husbands. And she’s collecting Social Security on her cards. She’s got Medicaid, getting food stamps, and she is collecting welfare under each of her names. Her tax-free cash income alone is over $150,000.)

Разумеется, это ложь. Никакого засилья мошенничества с социальными пособиями никогда не существовало, а те объемы, которые есть на самом деле, специальные правительственные службы вполне успешно контролируют и пресекают, как и любые другие преступления. Но эта городская легенда влияет на политические решения, эта страшилка влияет на государственные программы — администрация Рейгана значительно сократила социальные пособия, а в 1996 году Клинтон подписал Закон о примирении личной ответственности и возможностей трудоустройства (Personal Responsibility and Work Opportunity Reconciliation Act), который фактически ставил трудоустройство высшей целью и часто условием получения пособий. Основными жертвами этого подхода стали чернокожие матери-одиночки и… их дети.

Разумеется, Эберштадт возмущается и «ковидными» выплатами США:

Благодаря переводам помощи американцы имели больше денег в своих карманах в годы пандемии, чем когда-либо прежде: фактически больше, чем они могли потратить или хотели бы потратить. Это привело к ошеломляющему, совершенно непредвиденному скачку личных сбережений во время национального экономического кризиса.

(Thanks to emergency relief transfers, Americans had more money in their pockets during pandemic emergency years than ever before: more in fact than they could spend, or cared to. This resulted in the jaw dropping, totally unforeseen jump in personal savings during a time of national economic crisis.)

Речь, если что, идет о небольших суммах в районе нескольких тысяч долларов, растянутых на 16 месяцев. С учетом стоимости жизни в Америке, этого едва хватало на самое необходимое. Возможно, кто-то смог сделать какие-то накопления, но учитывая, что большинство целевых получателей этой финансовой помощи были безработными, это сомнительно. Но любые сбережения, даже такие, которые позволяют работнику потратить на поиск стоящего рабочего места два-три месяца — это огромная угроза и проблема для капитала, гораздо лучше было, когда за попытку побега раба вешали или забивали насмерть плетьми. Все заработанные деньги работник должен немедленно тратить. Лучше, если он будет их тратить еще до того, как заработал.

При этом, авторы таких исследований или сами не понимают логики современной монетарной политики или специально пользуются популярными заблуждениями:

Тем временем, частные домохозяйства получили $2.5 триллиона долларов, занятых государством у всего народа.

(In the interim, however, a windfall nest egg of more than $2.5 trillion in borrowed public funds was bestowed on private households. )

Господин Эберштадт не вполне понимает логику финансовой системы после отмены золотого стандарта. Сегодня напечатанные ФРС (или любым другим ЦБ) деньги не являются займом и не создают никакого долга.

«Ковидные» поддерживающие выплаты Эберштадт изучает тщательно (ради этого, пожалуй, и подготовлено переиздание книги):

они <…> выиграли в «ковидную» лотерею. Многие из этих людей были старше пятидесяти пяти лет и почти ни гроша не накопили для пенсии.

(they <…>won a Covid-19 policy lottery. Many of these people were over fifty-five and had accumulated little in the way of a nest egg for retirement.)

Давайте посчитаем. Самая щедрая программа просуществовала 16 месяцев с максимальной выплатой $600, которая уменьшалась, могла быть временно недоступной из-за изменившихся условий, но мы возьмем максимум. Умножаем 16 на $600. Это $9600. Даже в России, где стоимость жизни гораздо ниже, можно ли с этой суммой уйти на пенсию? Допустим, у вас в банке миллион рублей, готовы завтра уволиться? А в США один поход ко врачу может обойтись в $$500-1000. В некоторых местах стоимость аренды растет на $$100-200 чуть ли не ежегодно, и именно малоимущие и пожилые люди вынуждены отдавать последнее, потому что не могут переехать. О чем говорит этот господин? Про какие богатства Эльдорадо он нам вещает? К тому же, это была не одноразовая выплата, а поддерживающий платеж, который в любой момент мог закончиться — люди не планируют крупные изменения на тонком льду нерегулярной господдержки. Тем более, целыми поколениями.

Еще важно помнить, что речь идет о пособиях по безработице. Да, частично условия прежних программ расширили, помогли большему количеству людей, но получателями этой поддержки были в первую очередь нуждающиеся люди, оказавшиеся без средств к существованию. Только последняя мразь, никогда в жизни не стоявшая в очереди за бесплатным супом или на бирже труда, всегда в своей никчемной жизни получавшая все на серебряном подносе, может утверждать, что социальная поддержка сломала экономику страны.

«Продуктивную», надо заметить, экономику. Эберштадт и Ко почти всегда говорят о продуктивной экономике, хотя если бы шахтеры или сталевары перестали выходить на работу, мы бы точно заметили.

К тому же, постоянно упоминается исключительное «богатство» страны:

<…> некоторые страны <…> еще не так богаты как сегодняшняя Америка.

(some countries <…> not yet as wealthy as America today.)

Очень странно слышать эти упрямые фразы о так называемом «богатстве» страны в контексте разговора о дефиците реальных ресурсов — человеческих. «Америка такая богатая страна, только народ не хочет работать». Так может быть, дело в том, что это богатство или выдуманное, или почти никак не влияет на жизнь большинства?

Изначально, господин Эберштадт богатство страны измерял в совокупной стоимости имущества, что в условиях инфляции сродни бреду. Потом, признав сомнительность показателей стоимости имущества, переключился на макроэкономические показатели вроде внутреннего валового продукта, которые тоже мало что значат в оценке действительного положения экономики. На этом анализ благополучия и богатства закончился и было единогласно, одним голосом, принято решение, что «Америка самая богатая страна». Сегодня организм здоров, очень здоров. Правда, организм пьет как лошадь, не занимается спортом, жрет картошку и пончики, не соблюдает режим сна и отдыха, курит, глушит энергетики, но прямо сейчас он здоров как бык.

Всем наплевать на текущие показатели — реальное отношение к экономике страны определяется ожиданиями народа, его трудоспособного населения. Если ожидания положительны, люди будут работать и рожать детей, если ожидания негативны — будут экономить силы, и избегать продолжения рода. Это режим выживания.

Кто виноват?

Говоря о причинах того, как вообще так вышло, что трудоспособные мужчины отказываются работать, господин Эберштадт называет два коренных изменения в послевоенном американском рынке труда. Первым изменением он считает увеличение роли женщины в экономике.

Второе всеобъемлющее изменение произошло в характере участия мужчин на рынке труда — или, скорее, в снижении вероятности такого участия. Послевоенная Америка наблюдает длительный и продолжающийся исход мужчин трудоспособного возраста из рабочей силы. Все большее число мужчин трудоспособного возраста просто выбывает — некоторые на время, а некоторые навсегда — из конкуренции за рабочие места. Эти мужчины создали новый и альтернативный образ жизни по сравнению с вековым мужским поиском оплачиваемой работы. Члены этой касты могут, по крайней мере, рассчитывать на то, чтобы свести концы с концами в условиях отсутствия занятости, и членство в касте, в важном смысле, добровольно.

(The second overarching change came in the nature of male participation in the labor market — or rather, the declining likelihood of such participation. Postwar America has witnessed a long-term and continuing exodus of working-age men from the workforce. Ever-greater numbers of working-age men simply have dropped out — some for a while and some forever — from the competition for jobs. These men have established a new and alternative lifestyle to the age-old male quest for a paying job. Members of this caste can, at least, expect to scrape by in an employment-free existence, and membership in the caste is, in an important sense, voluntary.)

Что ж, тут нужно углубиться в историю. Когда Америка вступила в войну в декабре 1941 и постепенно отправляла свои войска через океан, это дало возможность солдатам повидать мир, хотя и объятый войной. Американские мужчины побывали в Европе, посмотрели на европейские города, на своих евройпейских братьев по оружию. Особенно сильно этот опыт повлиял на черных мужчин, которые, вернувшись домой, не захотели больше мириться с варварскими и унизительными условиями жизни и труда.

Закон о реинтеграции военнослужащих, подписанный Рузвельтом в 1944 году, дал возможность ветеранам, в том числе, получить льготы на образование. К 1956 году в рамках этого закона 7,8 миллиона ветеранов войны воспользовались льготами на образование, около 2,2 миллиона — льготами на обучение в колледжах или университетах, и ещё 5,6 миллиона — на какую-либо другую учебную программу. У миллионов людей появилась возможность получить образование без долгового рабства. Это, безусловно, повлияло на уровень участия в трудовой жизни страны. К тому же, закон помогал ветеранам покупать дома и фермы, что тоже влияло на статистику занятости. После Второй мировой войны был еще Вьетнам, Корея, война в Персидском заливе, «холодная» война и многое другое — нельзя же всех под одну гребенку. Старая песня: хиппи и битники подкапывают под Американскую мечту. Да вот только сами американцы добровольно отказываются от Американской мечты — вот о чем стоит говорить. Люди — это живые и чувствующие, думающие и хрупкие существа, а не точки на статистических графиках. А пока господин Эберштадт, обещавший нам в предисловии эмпатию, рассуждает только о процентах и графиках.

В период с 1948 по 1965 год абсолютное число мужчин в расцвете сил, не входящих в состав рабочей силы, выросло лишь незначительно — с 935 000 до чуть менее 1,1 миллиона. Однако в период с 1965 по 2015 год эти цифры резко возросли. К 2015 году число неактивных мужчин в расцвете сил превысило 7 миллионов — в 6,5 раза больше, чем полвека назад.

(Between 1948 and 1965, the absolute number of prime-age men outside the workforce rose only very slightly, from 935,000 to just under 1.1 million. Between 1965 and 2015, however, these totals exploded. By 2015, the number of prime-age inactive men was over 7 million—6.5 times higher than it had been half a century earlier.)

3 июля 1946 года, менее чем через год после Второй мировой войны, президент Гарри Трумэн подписал Закон о национальном психическом здоровье. На слушаниях по поводу этого законодательного акта конгрессмен Уолтер Джадд сказал: «Самые ужасные трагические фигуры, возвращающиеся с этой войны, — это не мальчики с оторванными ногами, выколотыми глазами или сломанными спинами. Это мужчины со сломанными духом.» Военные и гражданские чиновники, врачи и социальные работники хорошо понимали проблему сломленных мужчин, которым предстоит положиться на женщин почти во всем. Прекрасно, что Американские власти поняли и приняли эту проблему, взяли за нее ответственность, но только помогло ли это?

В 1950 году началась война в Корее, куда США отправили почти полмиллиона солдат, 38 тысяч из которых не вернулись домой. В 1965 году США отправили полумиллионный контингент во Вьетнам. Убитых — 58 тысяч; раненых — 303 тысяч. Число ветеранов, покончивших жизнь самоубийством после войны, зачастую оценивается в 100—150 тыс. человек (то есть больше, чем погибло на войне), хотя эта оценка часто оспаривается как чрезвычайно завышенная.

Это глубокие раны на теле страны, это травмы, которые не отпускают, не дают жить. Кампания во Вьетнаме длилась 10 лет и сопровождалась грандиозными протестами мирных жителей в самой Америке. Но и на этом все не кончилось — Панама, война в Персидском заливе, Югославия, Афганистан, Ирак… И это только крупные военные операции, не считая «мелкого» участия в гражданских войнах, освобождения заложников.

11 сентября стало для США — да и для всего мира — страшным потрясением, от которого до сих пор не могут оправиться многие. А реакция властей, особенно проблемы с компенсациями пострадавшим и первым спасателям легли в основу нескольких художественных фильмов и бесчисленного числа документальных. Некоторые суды тянутся по сей день.

«Холодная» война, угроза тотальной катастрофы, «красная угроза» с травлей и предательством. Рост преступности, волны эпидемий наркозависимости и «война с наркотиками», которая фактически передала соседнюю Мексику наркокартелям. Несколько мировых финансовых кризисов, расизм и распри на национальной почве, Уотергейт и скандал Клинтона-Левински, разметавшие остатки уважения к политикам…

Перечислять можно бесконечно и это только то, что видим мы за тысячи километров через океан. Травмы не уходят бесследно — ни личные, ни травмы целых государств и народов. Мы все еще не до конца оправились от двух мировых войн в первой половине прошлого века, а вторая его половина и первая четверть текущего уже поставили в очередь на обработку еще десятка два глобальных травм.

Травмы лечат надеждой, травмы лечат чувством справедливости — поэтому Советский Союз относительно легко пережил ужасы войны. Правда была на нашей стороне, мы победили и с головой окунулись в востановление страны и это спасло нас, и поддержало. Поддержало так сильно, что хотя в 1953 году у народа и отобрали надежду на будущий коммунизм, заряда надежды хватило еще на несколько десятилетий ударного труда. Труда с радостью и восторгом. Труда с понятной целью и видимыми результатами.

Существующие сегодня капиталистические демократии почти исчерпали запасы народного доверия. До такой степени, что американцы готовы усадить в президентское кресло откровенного прохиндея, потому что точно знают, что от него ничего хорошего ждать не нужно. По крайней мере, они могут точно знать, что их президент лгун и мошенник и они не проснутся однажды утром с этой новостью на экране.

Кризис доверия. Кризис недоверия. Кризис недоверия обещаниям и статистике. Кризис недоверия предлагаемой версии будущего. Пока этот кризис не разрешится, люди будут выходить. Будут выходить из игры, из офисов и подсобок, из крысиных бегов, из окон.

Однажды этот кризис разрешится. Но точно не в пользу сегодняшних богачей и они это чувствуют, они боятся и тревожатся за завтрашний день, который ничего хорошего не сулит им. И эти конвульсии рожают такие исследования и такие книги, где из каждой строки сочится тоска по прежним «простым» временам тотального рабства, пусть и выраженного в более демократичной форме. У нас снова отбирают рабов, кричат они. Остановите их! Закуйте их в цепи! Не дайте им ускользнуть! Эти преступники покусились на святая-святых, на наше право эксплуатации. Застыдите их, унизьте их, напугайте их, объясните им, что все их проблемы — их вина, но только заставьте их вернуться в наши офисы и наши фабрики. Потому что без них — только не смейте рассказывать им об этом! — не сдвинется ни одна коробка, ни один принтер не напечатает ни одного листика, ни один доллар не упадет на счет, даже денег себе мы не сможем напечатать без тех, кто сегодня решил, что лучше проиграет свою жизнь в видеоигры, чем будет играть с нами.

Пропасть

Эберштадт даже не пытается заглянуть за графики и разобраться в проблеме изнутри. Только сухие данные, статистика, цифры. Ни слова про живые и человеческие причины такого поведения. Люди господам не особенно интересны — показатели куда надежнее, за ними не видно заплаканных лиц. Даже прочие проблемы рынка труда не волнуют и не заботят господина автора, он запросто пропускает их мимо ушей, используя только в своих интересах.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как Джульет Шор, профессор Бостонского колледжа, придумала фразу «перетруженный американец», подчеркивая нашу необычную склонность к долгим рабочим часам и коротким или отсутствующим отпускам по сравнению с нашими коллегами за рубежом. Однако не все понимают, что страна «перетруженный американцев» также является домом для необычно большого и быстро растущего контингента «недозагруженных американцев»: относительно молодых мужчин, которые вообще не проводят времени на работе и не предпринимают никаких действий, чтобы изменить эту ситуацию.

(It has been over twenty years since Juliet Schor, Boston College professor, coined the phrase “the overworked American,” underscoring our unusual proclivity for long hours and short to nonexistent vacations in relation to our affluent peers abroad. Not generally appreciated, however, is that the land of “the overworked American” is also home to an unusually large and rapidly growing contingent of “underworked Americans”: relatively young men who spend absolutely no time at a job and are not acting to alter that situation.)

Эту фразу Джульет Шор сказала в 1992 году. Значит, эти тендценции волновали исследователей уже тогда. Но такие странности занятости сегодня господина Эберштадта не волнуют. Почему американцы так работают? На какой алтарь кладут они свою жизнь?

Недавно читал комментарий под одним из видео на Ютуб, в котором женщина описывала свой опыт подъема по карьерной лестнице в США. Приветствуя идею Илона Маска о кроватях в офисе, она рассказывала, как работала по 14-16 часов, спала в подсобке и мылась в душе спортзала, не успевала сушиться и целый день ходила с мокрым пучком на голове. В ее понимании это однозначно была история успеха, но что общество — то есть мы с тобой — получили благодаря ее героической самоотдаче? Может быть, атомную электростанцию или лекарство от какой-нибудь болезни? Нет, вероятнее всего, очередную финансовую пирамиду, никому не нужное приложение, новый способ отъема денег у населения.

Почему американский (и британский, и французский, и австралийский, и русский) трудяга вынужден бежать все быстрее, чтобы только оставаться на месте? Почему вместо реальных вещей он получает долги, аренду, подписки или то, что теряет почти 100% стоимости после нескольких лет использования? Да потому что ни у кого и не было задачи делать иначе.

Американские и европейские трудящиеся, поверили в страшные сказки про коммунизм, отказались от борьбы в обмен на обещание сытой жизни. Когда угроза революции уменьшилась, сытую жизнь заменили на просто жизнь, а потом и ее упразднили и оставили выживание. Богатые богатеют, а бедные беднеют, потому что бедные вовсю стараются претворить в жизнь мечты богатых. Проблемы богатых решает армия бедняков, соревнующихся в услужливости. Поэтому они и богатеют.

«Исход», про который пишет господин автор, если этот исход действительно существует в тех масштабах, о которых пишет Эберштадт, сигнализирует о том, что если народ пока и не осознал своих прав и потребностей, то хотя бы понемногу отказывается кормить богача на его условиях. Он не видит позитивных результатов своего труда на работе, где он в подгузнике носится по складу или перевозит на мопеде тюбик зубной пасты в соседний квартал, или сидит ночами над кодом очередного бестолкового приложения, которое нужно только инвестору. Больше того, он видит потенциальный вред для себя и окружающих от этого отупляющего корпоративного перекладывания бумажек, от бестолковой работы, которая никому не нужна, которая держится на больных фантазиях крупнокалиберных воров. И он уходит. Без плана, без логики, без сожалений. Он не знает пока, что будет делать, но знает, чего делать не будет. И эта тенденция пугает крупный капитал, потому что цепкая хватка на горле у трудящегося ослабевает и тощая шея выскальзывает из лап. Кризис потери доверия. Кризис потери управления.

Огромная пропасть непонимания пролегает между теми, кто нуждается в помощи и теми, кто решает, оказывать ее или нет. Это разные миры, разные проблемы. Слепота, неумение и нежелание понять.

Эберштадт рассуждает о социально-экономическом составе его любимой группы «мужчин без работы» и делает «потрясающий» вывод:

С каждым повышением уровня образования растут и шансы найти работу.

(With every improvement in educational attainment, the odds of being in the workforce rise.)

Удивительно! Но ведь образование стоит денег и немалых. А его результаты в смысле карьерных перспектив сомнительны.

Сегодня читаю: американцы, муж и жена, трое детей, три магистерских диплома на двоих. Жена работает на двух работах, но получает близко к минимальной почасовой ставке. У мужа неплохая работа, но грядут сокращения, он пережил первый раунд, впереди еще два. При этом платежи за дом становятся неподъемными, на машину не дышат, чтобы вдруг не сломалось что-то. Покрытие по Обамакер (урезанная американская версия ОМС) сокращается, приходится оплачивать гигантские медицинские счета из кармана. Цены на продукты растут, а качество продуктов падает. То же самое происходит со всем остальным. Еще не успели выплатить свои студенческие займы, а уже приближаются расходы на колледж для детей. Живут от зарплаты до зарплаты, ни развлечений, ни «хотелок». Это тот самый пресловутый «средний» класс, которым били по коммунистам, когда те утверждали, что классов в классовом обществе всегда только два — экспуататоры и эксплуатируемые. Ничего «среднего» я в их жизни не наблюдаю. Машина для них — не роскошь, а необходимость, что поймет всякий, если посмотрит на планирование жилой застройки в США. Дом им не принадлежит, пока они не выплатили ипотеку, которую они, вероятно, передадут по наследству детям. Уволиться или сменить работу они не могут и как крепостные прикреплены к одному «хозяину» — иначе детям придется голодать.

Еще пример, капитан небольшого рыболовецкого судна. По месяцам на море, семьи не видит, заработка семье хватает, но только в таком режиме, иначе — нищета. Ему 40 лет, он что-то вроде «самозанятого», пенсию ему самому себе нужно заработать. Работа трудная — прошлый капитан умер от инфаркта на мостике не дожив до 40. Крупные компании вытесняют мелкие частные суда из бизнеса, в том числе, лоббирую взлеты тарифов на улов, которые потом просто отменяют. Он сказал красивую фразу: «Америсканская мечта — это заработать так много денег, как только сможешь. Но это будет стоить тебе все остального».

История капитана показалась мне знакомой и оказалось, что еще в 1948 году Лукино Висконти снял фильм «Земля дрожит» по роману Джованни Верга «Я, Малаволья» про трагедию семьи рыбаков в небольшой сицилийской деревне. Главный герой покупает лодку под залог дома, чтобы избавиться от произвола скупщиков рыбы, а потом попадает в шторм и не имея средств починить лодку, разоряется вместе с семьей, теряет дом, нищает, опускается, и снова нанимается на лодку скупщиков простым матросом.

Да, образование имеет огромное значение, но и цена его огромна, часто попросту неподъемна для того, кто родился не в том месте и не в то время. К тому же, дискриминация только растет, потому что высшее образование становится обязательным требованием даже на тех позициях, на которых оно вовсе не требуется. Это своеобразная плата за вход, которая еще и дает все меньше преимуществ. И в наших широтах я частенько вижу рядом сюрреалистические вакансии, например, издательство ищет руководителя издательских проектов с опытом и высшим образованием за 70 тысяч в месяц на полный день в офисе в Москве, а ПВЗ Вайлдберриз ищет оператора за 80 тысяч рублей в месяц.

Господин Эберштадт смело заглянул в графики и поднял со дна статистического болота проблему, которую никто не замечает. За последние 6 лет, он поднимал эту проблему дважды, но одинаково безуспешно. Труд этот пока недоступен для понимания широкой общественности. Правда, его беспомощный анализ не может дать других ответов, кроме традиционных консервативных песен.

Чтобы начать дискуссию я предложу уделить более пристальное внимание трем общим вопросам: (1) оживление американского бизнеса и его возможностей по созданию рабочих мест, (2) сокращение огромных и порочных препятствий для мужского труда, заложенных в наших программах социального обеспечения, и (3) принятие решения о колоссальной проблеме возвращения осужденных и преступников в нашу экономику и общество.

(In the spirit of kicking off just such a discussion and debate, I can begin by suggesting we devote closer attention to three broad issues: (1) revitalizing American business and its job-generating capacities, (2) reducing the immense and perverse disincentives against male work embedded in our social welfare programs, and (3) coming to terms with the enormous challenge of bringing convicts and felons back into our economy and society.)

Ничего удивительного. Старинная либертарианская фантазия о магической руке рынка, которую удерживает злокачественное государство. Это, правда, только фантазия. Фантазия, разорившая множество стран, клюнувших на удочку кредитов Всемирного банка, расплачиваются сегодня вполне реальными ресурсами за строчки в электронных таблицах.

Как NILF в расцвете сил поддерживают себя? Короткий ответ: по-видимому, никак. Родственники, друзья и правительство США поддерживают этих долгосрочных неработающих, большинство из которых, как видно, мало что делают для улучшения себя или своих шансов на трудоустройство. И многие неработающие мужчины имеют на удивление высокий уровень жизни, учитывая их явное отсутствие заработанного дохода.

(How do prime-age NILFs support themselves? The short answer is, apparently they don’t. Relatives and friends and the U.S. government float these long-term nonparticipants in the workforce, most of whom, as seen in , are doing little to improve themselves or their chances for employment. And many un-working men have a surprisingly high living standard, given their apparent lack of earned income.)

Пожалуй, главная мысль книги — господдержка дает возможность этим ребятам существовать и не умирать с голоду. Именно эти расходы будет в том числе резать господин Маск. Господин Милей в Аргентине уже порезал и получил вместо сильной и стабильной экономики — 51%-ую безработицу, рост числа бездомных и голодающих нищих, почти 193% инфляцию. Но именно такими книжками потом будут прикрываться горе-реформаторы — они откопают еше какую-нибудь группу, например, бездетных женщин и их обвинят в крахе их реформаторских усилий. Ни один из этих близоруких политиков не поймет, что пока он не предложит людям реальной дороги к реальному будущему, которое им понравится, никто — ни Бог, ни Трамп, ни Илон Маск — не спасет экономику. Экономику богачей. Экономику богачей, которая продолжает грабить народ.

Смерть работы

Худосочная мысль любит рядиться в яркие и пышные одежды. Эберштадт использует весь арсенал своего красноречия, чтобы убедить читателя в исключительной важности проблемы и выводов. «Тихая катастрофа», «беспрецедентный исход» и вот, наконец, «смерть работы».

Смерть работы для большого и постоянно растущего контингента мужского населения Америки является своеобразной и исторически беспрецедентной проблемой. Это настолько чуждо нашему прежнему образу жизни, что мы до сих пор не дали этому названия.

(The death of work for a large and ever-growing contingent of America’s manhood is a peculiar and historically unprecedented problem. It’s so very foreign to our previous way of life that we have yet to put a name to it.)

Интересно, что бы делала эта «армия»? Есть ведь и другая проблема, которая называется «бестолковые работы» (bullshit jobs), то есть увеличивающееся количество бессмысленных работ, которые можно было или сделать гораздо эффективнее, или автоматизировать, или вообще не делать. Скоро мы об этом поговорим подробнее, потому что из-за этой проблемы торчат все те же уши, а сама проблема уходит глубже, чем кажется ее исследователям. Но все-таки, задумывался ли господин Эберштадт, что случилось бы с рынком труда, если бы эти несколько миллионов мужчин, которых он насчитал, вдруг порвали со своими пагубными привычками к бездеятельности и ринулись в трудовой бой?

Даже хорошо организованная экономика, нацеленная на прогресс для максимального количества участников, с трудом смогла бы переварить такое вливание, а что уж говорить про малопроизводительную, по большей части сервисную и невероятно раздутую экономику США. Есть дефицит медицинских работников, но ведь для этого нужно обучение. Есть дефицит учителей, но и их самих нужно учить. Представь, что у тебя завтра появится два помощника. Они могут делать все, что ты им скажешь, но почти ничего не умеют. Тебе нужно платить им зарплату, а значит, они должны оправдать эти затраты.

Эберштадт описывает кризис социальной адаптации. Он описывает прослойку маргинализированных членов общества — системная дискриминация, погоня за сверхприбылью, неосторожные политические и экономические решения, постоянное пренебрежение своим народом выкинуло несколько миллионов людей на обочину. У них нет ни сил, ни возможностей приносить пользу обществу, они даже не знают, что это значит. И не потому, что они глупые или плохие — я уверен, что сам Эберштадт не смог бы достаточно внятно объяснить, какую конкретно пользу лично он приносит обществу. Просто он хорошо умеет себе врать, а депрессия — это сбой в процессе самообмана. «Завтра будет лучше», «впереди светлое будущее», «я что-то значу», «кому-то нужно то, что я делаю», «я этого достоин» — когда эти мантры теряют свою волшебную силу, люди впадают в депрессию, в кризис среднего возраста, в апатию, в кризис смысла, названия не имеют значения.

Сегодня, судя по выводам самого Эберштадта, государство само заботится об этих людях. Частично на налоги граждан, но в основном на напечатанные в ФРС доллары. Это системная ответственность, ответственность институциональная и коллективная. Капиталистическое общество само сломало и выкинуло на обочину этих людей, а Эберштадт предлагает передать заботу об этих людях в частные руки — именно это произойдет, когда государственное финансирование обрежут золотые ножницы Маска — или любого другого клоуна, который сам сидит на шее у государства и народа и болтает ножками. Теперь бомж на углу перестанет быть проблемой чиновника из местной управы, он станет только твоей проблемой, потому что теперь только ты решаешь, переживет ли он зиму или закоченеет с первыми заморозками без ночлежек и бесплатного горячего питания в столовой для бездомных. Только ты отныне решаешь, переводить ли несколько тысяч своему безработному племяннику, потому что хотя его образ жизни и возмущает тебя до глубины души, ты все-таки не хочешь, чтобы его смерть была на твоей совести. Вот такую схему предлагает господин Эберштадт. Вот такую схему реализовал господин Милей в Аргентине. Такую же схему теперь будут реализовывать господа Трампы, Маски и Вивеки.

Чему радуются эти откормленные миллиардеры? Почему они приплясывают при одной мысли об урезании госрасходов? Вероятно, человеколюбие свербит и бабочки порхают у них в животах от предвкушения новых больниц, школ, университетских кампусов, железных дорог, построенных на эти деньги? Может быть, они радуются, что смогут выдать гранты на прогрессивные исследования и научные открытия в области медицины и технологий? Или мечтают, что пустят эти триллионы на погашение студенческих долгов? Или же они рады, что оказались у кормушки и теперь смогут перенаправить этот поток денег себе в карман и пробить, наконец, обидный потолок в половину триллиона личного состояния? Где вы, будущие триллионеры? Вам так вас не хватает.

Люди всегда делают максимум, что бы они ни делали. Свободы воли не существует, все наши действия предопределены нашей личной и коллективной историей, а значит, не существует и лени, не существует злонамеренного увиливания от труда или работы, не существует прокрастинации ради прокрастинации, никто не выбирает быть безработным алкоголиком или растлителем малолетних, равно как никто не может выбрать родиться в семье миллионеров и стать 45-м и 47-м президентом США — все это только логичные продолжения нашей истории. Поэтому индивидуальная ответственность — самая большая и самая опасная ложь на свете. Индивидуальной ответственности не существует и не может существовать, а все хорошее, что мы сделали как вид, было следствием систем и институтов.

Свободы воли не существует, но мы можем коллективно меняться в лучшую сторону. Мы сегодня не сжигаем на костре эпилептиков и тех, кто немного красивее сородичей, не обвиняем матерей в аутизме их детей, не вынимаем сердце у девственниц, чтобы призвать дождь — это прогресс и он возможен. Однако, Эберштадт и подобные ему убеждают нас вернуться в Блистательное Средневековье, убеждают нас вернуться к старым, варварским и попросту неверным убеждениям относительно человеческой природы и структуры общества и экономики, убеждают нас поддаться нашим фобиям и заблуждениям, нашим когнитивным искажениям и предубеждениям. Все они стоят на пути у прогресса.

Стоят на пути у падающей детской смертности, на пути у растущей образованности, на пути у растущей продолжительности активной, плодотворной жизни, на пути у трудовой свободы, когда человек не прикован к одной профессии, с которой вынужден как капитан корабля отправляться на дно с каждым поворотом рынка труда, на пути у значимого изобилия услуг и товаров, вместо россыпи одинаковых, на пути у полезного, созидательного и продуктивного труда, который может прийти на смену бестолковым работам.

Они стоят на пути у будущего. У нашего будущего, потому что их будущее и наше не могут существовать.